Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит:
Забыт и свет и шумный бал,
А глаз меж
тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там такое?» —
«Ну, что
бы ни было, гляди…
В
той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (совесть в
том порукой),
Супружество нам
будет мукой.
Я, сколько
ни любил
бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А
будут лишь бесить его.
Судите ж вы,
какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может
быть, на много дней.
Он
то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола —
как бы ни в чем не бывали, точно
выпили по стакану воды.
Но
как ни исполнен автор благоговения к
тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России,
как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего общества, изъясняющегося на нем во все часы дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем
том никак не решается внести фразу
какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это
было известно всем, и вовсе не
было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять,
как устроен этот смертный:
как бы ни была пошла новость, но лишь
бы она
была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя
бы именно для
того только, чтобы сказать: «Посмотрите,
какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за
тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «
Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их
ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица,
какое художник взял
бы в образец для Мадонны и
какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё что
ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги;
ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать дело.
Все эти замечания пришли мне на ум, может
быть, только потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может
быть, на другого вид его произвел
бы совершенно различное впечатление; но так
как вы о нем не услышите
ни от кого, кроме меня,
то поневоле должны довольствоваться этим изображением.
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно
то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто
бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей
ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и
как и отчего она выдумалась. У вас не может
быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и
тем, что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя
какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
— Позвольте вам заметить, — отвечал он сухо, — что Магометом иль Наполеоном я себя не считаю…
ни кем
бы то ни было из подобных лиц, следственно, и не могу, не
быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения о
том,
как бы я поступил.
Старуха взглянула
было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки,
как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до
того страшно, что, кажется, смотри она так, не говори
ни слова еще с полминуты,
то он
бы убежал от нее.
Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его
как безбожника; он молчал и не возражал им. Один каторжный бросился
было на него в решительном исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча: бровь его не шевельнулась,
ни одна черта его лица не дрогнула. Конвойный успел вовремя стать между ним и убийцей — не
то пролилась
бы кровь.
Не
то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями,
как давеча, но даже с чем
бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и
будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики,
то и тогда ему совершенно незачем
было бы обращаться к ним и даже
ни в
каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
И так сильно
было его негодование, что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился войти с холодным и дерзким видом и дал себе слово
как можно больше молчать, вглядываться и вслушиваться и, хоть на этот раз, по крайней мере, во что
бы то ни стало победить болезненно раздраженную натуру свою.
Представьте себе, Соня, что вы знали
бы все намерения Лужина заранее, знали
бы (
то есть наверно), что через них погибла
бы совсем Катерина Ивановна, да и дети; вы тоже, в придачу (так
как вы себя
ни за что считаете, так в придачу).
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На что вам лучшего пророка?
Твердила я: в любви не
будет в этой прока
Ни во́ веки веков.
Как все московские, ваш батюшка таков:
Желал
бы зятя он с звездами, да с чинами,
А при звездах не все богаты, между нами;
Ну разумеется, к
тому б
И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И золотой мешок, и метит в генералы.
Не знаю. А меня так разбирает дрожь,
И при одной я мысли трушу,
Что Павел Афанасьич раз
Когда-нибудь поймает нас,
Разгонит, проклянёт!.. Да что? открыть ли душу?
Я в Софье Павловне не вижу ничего
Завидного. Дай бог ей век прожить богато,
Любила Чацкого когда-то,
Меня разлюбит,
как его.
Мой ангельчик, желал
бы вполовину
К ней
то же чувствовать, что чувствую к тебе;
Да нет,
как ни твержу себе,
Готовлюсь нежным
быть, а свижусь — и простыну.
И минуты две думал он, кинуть ли его на расхищенье волкам-сыромахам или пощадить в нем рыцарскую доблесть, которую храбрый должен уважать в ком
бы то ни было.
Как видит, скачет к нему на коне Голокопытенко...
В ком
есть и совесть, и закон,
Тот не укра́дет, не обманет,
В
какой бы ну́жде
ни был он;
А вору дай хоть миллион —
Он воровать не перестанет.
Он говорил, что «нормальное назначение человека — прожить четыре времени года,
то есть четыре возраста, без скачков, и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив
ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров,
какая бы поэзия
ни пылала в них».
Юношей он инстинктивно берег свежесть сил своих, потом стал рано уже открывать, что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует
ту мужественность, в которой должна
быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед жизнью, какова
бы она
ни была, смотреть на нее не
как на тяжкое иго, крест, а только
как на долг, и достойно вынести битву с ней.
Старинный Калеб умрет скорее,
как отлично выдрессированная охотничья собака, над съестным, которое ему поручат, нежели тронет; а этот так и выглядывает,
как бы съесть и
выпить и
то, чего не поручают;
тот заботился только о
том, чтоб барин кушал больше, и тосковал, когда он не кушает; а этот тоскует, когда барин съедает дотла все, что
ни положит на тарелку.
Ш.
Как, матка? Сверх
того, что в нынешние времена не худо иметь хороший чин, что меня называть
будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и
того удовольствия не имею, когда чхну, чтоб кто говорил: здравствуй. А
как муж
будет свой,
то какой бы насморк
ни был, все слышать
буду: здравствуй, мой свет, здравствуй, моя душенька…
Гражданин, в
каком бы состоянии небо родиться ему
ни судило,
есть и пребудет всегда человек; а доколе он человек, право природы, яко обильный источник благ, в нем не иссякнет никогда; и
тот, кто дерзнет его уязвить в его природной и ненарушимой собственности,
тот есть преступник.
Странно
то, что я
как теперь вижу все лица дворовых и мог
бы нарисовать их со всеми мельчайшими подробностями; но лицо и положение maman решительно ускользают из моего воображения: может
быть, оттого, что во все это время я
ни разу не мог собраться с духом взглянуть на нее. Мне казалось, что, если
бы я это сделал, ее и моя горесть должны
бы были дойти до невозможных пределов.
Лакей, который с виду
был человек почтенный и угрюмый, казалось, горячо принимал сторону Филиппа и
был намерен во что
бы то ни стало разъяснить это дело. По невольному чувству деликатности,
как будто ничего не замечая, я отошел в сторону; но присутствующие лакеи поступили совсем иначе: они подступили ближе, с одобрением посматривая на старого слугу.
Когда матушка улыбалась,
как ни хорошо
было ее лицо, оно делалось несравненно лучше, и кругом все
как будто веселело. Если
бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку, я
бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной улыбке состоит
то, что называют красотою лица: если улыбка прибавляет прелести лицу,
то лицо прекрасно; если она не изменяет его,
то оно обыкновенно; если она портит его,
то оно дурно.
Но молодой человек,
как кажется, хотел во что
бы то ни стало развеселить меня: он заигрывал со мной, называл меня молодцом и,
как только никто из больших не смотрел на нас, подливал мне в рюмку вина из разных бутылок и непременно заставлял
выпивать.
Начались разговоры о
том, что Володя поедет на охотничьей лошади, о
том,
как стыдно, что Любочка тише бегает, чем Катенька, о
том, что интересно
было бы посмотреть вериги Гриши, и т. д.; о
том же, что мы расстаемся,
ни слова не
было сказано.
А он знает меня так же мало,
как кто
бы то ни было на свете знает меня.
Алексей Александрович сел, чувствуя, что слова его не имели
того действия, которое он ожидал, и что ему необходимо нужно
будет объясняться и что,
какие бы ни были его объяснения, отношения его к шурину останутся
те же.
Он чувствовал себя невиноватым за
то, что не выучил урока; но
как бы он
ни старался, он решительно не мог этого сделать: покуда учитель толковал ему, он верил и
как будто понимал, но,
как только он оставался один, он решительно не мог вспомнить и понять, что коротенькое и такое понятное слово «вдруг»
есть обстоятельство образа действия.
— Нисколько, нисколько.
Ни разу еще не
было с
тех пор,
как я женат, чтоб я сказал, что лучше
было бы иначе, чем
как есть…
Это он знал твердо и знал уже давно, с
тех пор
как начал писать ее; но суждения людей,
какие бы они
ни были, имели для него всё-таки огромную важность и до глубины души волновали его.
—
Есть из нас тоже, вот хоть
бы наш приятель Николай Иваныч или теперь граф Вронский поселился,
те хотят промышленность агрономическую вести; но это до сих пор, кроме
как капитал убить,
ни к чему не ведет.
Как ни низко он ценил способность понимания искусства Голенищевым,
как ни ничтожно
было то справедливое замечание о верности выражения лица Пилата
как чиновника,
как ни обидно могло
бы ему показаться высказывание первого такого ничтожного замечания, тогда
как не говорилось о важнейших, Михайлов
был в восхищении от этого замечания.
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но
было бы скучно. Разумеется, я, может
быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к
той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках власть,
какая бы она
ни была, если
будет,
то будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому,
тем я больше доволен.
Притворство в чем
бы то ни было может обмануть самого умного, проницательного человека; но самый ограниченный ребенок,
как бы оно
ни было искусно скрываемо, узнает его и отвращается.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не
той, про которую он вычитал в газетах, но
той, что у него
была в крови и с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям,
какого бы состояния и звания они
ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к
тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял
ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету.
Как ни безнадежен он
был,
как ни очевидно
было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и
том же счастливом и робком,
как бы не ошибиться, возбуждении.
— Кончено
то, что вы возьмете меня,
какой бы я
ни был, не откажетесь от меня? Да?
Что
бы он
ни говорил, что
бы ни предлагал, его слушали так,
как будто
то, что он предлагает, давно уже известно и
есть то самое, что не нужно.
—
То есть вы хотите сказать, если я только вас понял, что
какое бы ни было ваше теоретическое воззрение на дуэль, на практике вы
бы не позволили оскорбить себя, не потребовав удовлетворения?
Она говорила и двигалась очень развязно и в
то же время неловко: она, очевидно, сама себя считала за добродушное и простое существо, и между
тем что
бы она
ни делала, вам постоянно казалось, что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило,
как дети говорят, — нарочно,
то есть не просто, не естественно.
— Я тебя любил, я люблю тебя без ума, без памяти — и
как подумаю я теперь, что ты этак,
ни с
того ни с сего, здорово живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не
будь я голяк горемычный, не бросила ты
бы меня!
— Это — плохо, я знаю. Плохо, когда человек во что
бы то ни стало хочет нравиться сам себе, потому что встревожен вопросом: не дурак ли он? И догадывается, что ведь если не дурак, тогда эта игра с самим собой, для себя самого, может сделать человека еще хуже, чем он
есть. Понимаете,
какая штука?
Через полчаса он убедил себя, что его особенно оскорбляет
то, что он не мог заставить Лидию рыдать от восторга, благодарно целовать руки его, изумленно шептать нежные слова,
как это делала Нехаева.
Ни одного раза,
ни на минуту не дала ему Лидия насладиться гордостью мужчины, который дает женщине счастье. Ему
было бы легче порвать связь с нею, если
бы он испытал это наслаждение.
— Вот уж почти два года
ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить.
Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о
том,
какие у нее груди и что вот поцеловать
бы ее да и умереть.
Ночь
была холодно-влажная, черная; огни фонарей горели лениво и печально,
как бы потеряв надежду преодолеть густоту липкой
тьмы. Климу
было тягостно и
ни о чем не думалось. Но вдруг снова мелькнула и оживила его мысль о
том, что между Варавкой, Томилиным и Маргаритой чувствуется что-то сродное, все они поучают, предупреждают, пугают, и
как будто за храбростью их слов скрывается боязнь. Пред чем, пред кем? Не пред ним ли, человеком, который одиноко и безбоязненно идет в ночной
тьме?
Если каждый человек действует по воле класса, группы,
то,
как бы ловко
ни скрывал он за фигурными хитросплетениями слов свои подлинные желания и цели, всегда можно разоблачить истинную
суть его — силу групповых и классовых повелений.